Цитаты из книги Тени в раю

Вы останетесь в Америке? - спросил я Равика. Он кивнул. - Мне дважды пришлось сдавать экзамены: в Париже и потом здесь. Если я вернусь, там могут потребовать, чтобы сдал их еще раз. - Но это невозможно. Равик бросил на меня иронический взгляд. - Вы так думаете? - Он указал на лежавшего на полу Кана, которому сейчас нельзя было дать и двадцати лет. - У него не было никаких иллюзий. Нас, наверное, ненавидят, как и прежде. Вы все еще верите сказке о бедных изнасилованных немцах? Загляните же в газеты! Они отстаивают каждый дом, хотя уже десять раз проиграли войну. Они защищают нацистов с большей яростью, чем мать своих детей, да еще и умирают за них. - Он сердито и печально покачал головой. - Кан знал, что делал. И не отчаяние двигало им, он просто был прозорливее нас. - Равик еле сдерживался. - Мне так грустно! - сказал он. - Грустно из-за Кана.

Тот, кто умеет только ненавидеть или только любить, — завидно примитивен.

— Бедняга тот, кто больше ничего не хочет. — Разве? — сказал я. — А я полагаю, что тогда становишься мудрецом.

Жизнь — как мяч, думал я. Она всегда сохраняет равновесие.

Странно, иногда нужна самая малость, чтобы человеку помогло. Достаточно поговорить с первым встречным — и всё в порядке.

Нет ничего утомительнее, чем присутствовать при том, как человек демонстрирует свой ум. В особенности, если ума нет.

Человек, который постоянно скрывается, предпочитает быть на людях. Толпа делает его безымянным. Он перестаёт привлекать к себе внимание.

Какими же мы бываем идиотами, когда мним себя особенно благородными.

— Всё это лишь детали. — И то, что я не знаю, для чего живу? — А кто это знает? Если же кто-то и знает, то это лишь усложняет жизнь.

Глупость — ценнейший дар. Но тот, кто её утратил, никогда не приобретёт вновь. Она спасает, как шапка-невидимка. Опасность, перед которыми бессилен любой интеллект, глупость просто не замечает.

Когда ты кого-то любишь, обязательно думаешь: «Кто-т из нас умрёт раньше другого, и тот останется один». Если человек так не думает, он не любит по-настоящему. В этих мыслях находит своё выражение великий первобытный страх, правда, в несколько изменённом виде. Благодаря любви примитивный страх перед собственной смертью превращается в тревогу за другого. И как раз эта сублимация страха перед собственной смертью делает любовь ещё большей мукой, чем смерть, ибо страх полностью переходит на того, кто пережил партнёра.

Причины меня не интересуют. Всё, на что находятся причины, уже само по себе подозрительно.

О счастье можно говорить минут пять, не больше. Тут ничего не скажешь, кроме того, что ты счастлива. А о несчастье люди рассказывают ночи напролёт.

Только мёртвые принадлежат нам целиком, только они не могут ускользнуть. Всё остальное в мире движется, видоизменяется, уходит, исчезает и, даже проявившись вновь, становится неузнаваемым. Одни лишь мёртвые хранят верность. И в этом их сила.

Счастливы все, кто здоров. Только пока ты здоров, этого не замечаешь. А потом, когда поправишься, опять всё забудешь. Но по-настоящему это можно осознать лишь перед смертью.

Телесный комфорт куда важнее душевных порывов. Стоит лишь чуть-чуть побеспокоиться, и человек уже счастлив.

Мне были знакомы ее приступы голода; она страдала болезнью, противоположной диабету, с ужасным названием «гипогликемия». Эта болезнь заключается в том, что содержание сахара в крови уменьшается быстрее, чем у нормальных людей. В результате человек совершенно внезапно ощущает резкий приступ голода. Когда Наташа жила на Пятьдесят седьмой улице, я нередко просыпался ночью, думая, что в квартиру залезли воры, и заставал ее перед холодильником: голая, магически освещенная светом из холодильника, она с упоением расправлялась с холодной котлетой, держа в другой руке кусок сыра.