Цитаты из книги Три мысли горбуньи

[...] всякая страсть - стоит ей воспламениться, - она принимает театральных характер!

[...] природа пользуется человеческим воображением для того, чтобы продолжать свою созидательную работу.

Мы сами подчас ловим себя на том, как вдруг, в каком-то нашем акте, мы словно оказываемся подвешенными на крючок; и только тогда понимаем, что в этом акте выразилась отнюдь не вся наша суть и что было бы вопиющей несправедливостью судить о нас лишь по нему… в этот момент нам кажется, будто нас выставили у позорного столба пожизненно, будто вся наша жизнь выразилась в одном этом мгновении!

В каждом из нас сидит способность с одним быть одним, с другим – другим! А при этом мы тешим себя иллюзией, что остаемся одними и теми же для всех, что сохраняем свое «единое нутро» во всех наших проявлениях!

На людях-то мы все стараемся поддержать внешнее достоинство, а вот оставшись наедине с самим собой, охотно признаемся в самых сокровенных своих влечениях… Мы уступаем искушению… и как часто лишь для того, чтобы тут же, словно спохватившись, вновь напялить маску невозмутимого достоинства, глухую, как надгробие, только бы похоронить под ней следы и самую память о своем позоре.

Но ведь если все зло отсюда! В словах-то именно все зло и есть! В каждом из нас – целый мир, и в каждом – этот мир свой, особенный. Как же мы можем понять друг друга, господа, если в свои слова я вкладываю только то, что заключено во мне, а собеседник мой улавливает в них лишь то, что согласно с его собственным миром? Мы только думаем, что друг друга понимаем, а на деле нам никогда не столковаться!

Умрет человек, писатель, орудие творения, но само творение не умрет никогда!

В этом-то и заключалась твоя всегдашняя ошибка – ты никогда не умела угадывать истинные мои чувства!

Отец. Разве, когда случится горе, не приносят нам подчас облегчение самые обыкновенные слова? Падчерица. Особенно те, что заглушают угрызения совести.

Надо убить этого Адриано Меиса,который лишь вымышленное имя и у которого,следовательно,мозг из пакли,сердце из папье-маше,жилы из резины,а по жилам вместо крови струится подкрашенная водичка.

Я уже узнал на опыте,насколько моя свобода,не имевшая,казалось,границ,на самом деле,к сожалению,ограничена скудостью моих денежных средств. Затем я начал отдавать себе отчёт и в том, что эта самая свобода может с гораздо большим основанием именоваться одиночеством и скукой и что она осуждает меня на жестокую кару — довольствоваться своим собственным обществом.

На земле существуем только я и моя тень. Я непрерывно путешествую вместе с ней по разным местам...

А вы попробуйте затеплить лампадку веры чистым маслом души. Если такой лампадки нет,мы бродим по жизни как слепые,несмотря на электрический свет,который мы изобрели.

...мы не можем понять жизнь,если как-нибудь не объясним себе смерть!

Я,со своей стороны,могу засвидетельствовать, что никогда не видел на столь вульгарном и уродливом лице,похожем на карнавальную маску,более скорбных глаз,чем глаза синьорины Сильвии Капорале. Они были чёрные,миндалевидные,всегда глядели пристально и производили такое впечатление,словно к ним изнутри привешен свинцовый противовес,как у кукол.

У ее отца,Ансельмо Палеари,того старика,который вышел ко мне навстречу с тюрбаном пены на голове,мозг тоже был из пены.

Конечно,человек не в силах придумать ничего такого, что более или менее глубоко не уходило бы корнями в действительность:однако в действительности случаются порой самые странные вещи, и никакое воображение не может изобрести более невероятные безумства и приключения,чем те,которые возникают в шумном потоке жизни и вырываются из него.

Человеческое тщеславие не отказывается иногда воздвигать себе пьедестал даже из оскорбительного подобострастия,даже из горького и зловонного фимиама недостойной и ничтожной лести.

Вы создаете людей куда более живых, чем те, которые едят, дышат и числятся на службе!