"От моего класса у меня остались воспоминания и одна фотография. Групповой портрет с классным руководителем в центре, девочками вокруг и мальчиками по краям. От времени снимок выгорел, а поскольку фотограф старательно наводил на учительницу, края, смазанные еще при съемке, расплылись совсем. Иногда мне кажется, что это ушли в вечность, так и не успев повзрослеть, наши мальчики. И черты их поглотило время"
Это то, что в памяти. Врезалось с того, первого чтения в четырнадцать. Специально не стала проверять и уточнять цитату. Может и переврала какие-то слова, скорее всего даже переврала, но так уж запомнилось. Да и не суть в том, чтобы дословно воспроизвести прозаический отрывок, спустя тридцать один год, после того. как был впервые прочитан (и второй раз, и третий - потому что читала повесть по кругу трижды в 84-м, а больше и не перечитывала после) Суть в том, что это был первый кусочек прозы, который захотелось оставить себе. Не идиотские: "Чуден Днепр при тихой погоде" и "Не так ли и ты Русь, что быстрая, необгонимая тройка несешься", которые способны посеять в неокрепшей юной душе ненависть к Гоголю (сеют-сеют!) Кто и когда выбрал пытошные эти фрагменты для заучивания?
Но то, что мгновенно легло на память само, да там и осталось. Просто, ясно, емко и о вещи, совершенно обыденной и слова-то совсем обычные. А прочитываешь их и крик внутри стоит такой вот, на одной ноте:"А-а-а!". Вспоминаешь, почти треть века спустя, и глаза наполняются слезами. Принесла Сашка. Это нормально - думая о друзьях, вспоминать книги, которые вошли в твою жизнь с ними. Не мешает и не обедняет, но создает дополнительные связи. которые держат вас с человеком, как в плетенной нитяной сетке, коконе. гамаке, парящими в пространстве-времени. Дотронешься до "Хоббита" толкиенского и с тобой старший брат, еще до того, как стал самоувереным красавцем, толстун, любивший изрисовывать альбомы тысячей солдатиков шариковой ручкой.
Протянешь руку к "Пигмалеону" Шоу и вот она - самоуверенная семнадцатилетка, всегдашняя звезда ("Хоть в чапане выпусти - все королева будет" - папа ее тебе о ней сказал как-то, и согласилась с восторгом, она - твой идеал), старшая сестра. Подумаешь о групповом фото, о любом, а причудливая цепь ассоциаций протянет сквозь угольное ушко времени подругу Сашку, ей пятнадцать уже, Скорпион и Петух редкая птица среди нас, Собак. Нет, она нигде не затеряется. С такими то смоляными кудрями, нервным вырезом ноздрей и миндалевидными карими глазами, и белой кожей, и узенькой лодыжкой ("Почему, ну почему у меня такие худые ноги!") Глупая. Мы нашли друг друга на одной из соцсетей лет восемь уж тому, она в совершенном порядке. Сумела преодолеть всё и возродиться фениксом. Но дружба раньше истаяла, еще до моего отъезда.
И я не узнАю ту красивую женщину, что держит несколько отделов модной одежды в Алматы, ездит каждый месяц "по бизнесу" в Эмираты и поддерживает занятия младшей дочери фигурным катанием в совершенно неперспективном в отношении этого спорта Казахстане. Она не для побед и свершений делает - для поддержки. Потому что сама в пятнадцать осталась одна, как на семи ветрах гнущееся деревце. Маму ее арестуют, дом конфискуют, а у отчима к тому времени новая семья окажется и беременная новая жена. И половину, купленного Сашкиной мамой дома, закон не сумеет отобрать (мы на страже материнства и детства). Но и места в той половине ей не найдется. И уедет жить к дальним родственникам, там же заканчивая школу.
Все это случится месяца через четыре после васильевской повести в "Юности", которую принесла мне почитать: "Да я про войну не люблю" - "Да это не про войну, читай, тебе понравится". И принимаешься, уже первой фразой сраженная насмерть, врастая в героев. Вика, Искра, Зиночка, Артем (потом сына этим именем назовешь, очень уж хороший мальчик в книге, надежный). Всё так немного условно сначала и слегка подсвечено ностальгией по временам, в которых не жил, но понятие о них имеешь, чего уж там: "мы рождены, чтоб сказку сделать былью", "если завтра война, если завтра в поход", "в далекий край товарищ улетает". И одновременно выпукло, живо, шороховато-гладко осязаемо, до вкуса пирожков из дешевой муки.что постоянно пеклись у Зиночки дома (ты таких не пробовала, но откуда-то знаешь их вкус - тепла и домашнего уюта).
Ты еще длишь по инерции ощущение уютного кокона, в который, подозреваешь, хочет завернуть тебя писатель. чтобы показать, какую прекрасную жизнь взломало вероломное нападение фашистской Германии. Еще цепляешься за обрывки лоскутного одеяла, что расползается под рукой, тянешь на себя все дурацкие словечки ("Зачинено-заборонено!" - школьного сторожа). Но он уже истончился до предела, дивный мир, что рисовала себе. Где все были счастливы, когда бы не собака-Гитлер.
И пишет статью в школьную газету о необходимости доверия к человеку, даже самому маленькому, даже первоклашке (которое по сути - концепция презумпции невиновности) Искра. И засыпает, счастливая - она исполнила долг, комсомольский и дружеский. А мама ее, железная товарищ Полякова, придя ночью с работы и прочитав прекраснодушные писания дочери, трясет ту, кричит: "Не сметь!", рвет в клочки и закатывает пощечину. А потом заходится в рыданиях. И ты прежде не понимаешь, задыхаешься от обиды, вместе с Искрой. А после высверком - мать панически боится за нее. Давно прогнило в этом королевстве. Да и было ли когда крепким-прочным?
И переламывается, выворачивается вся картина твоего миропонимания. Они, прочного достатка и стабильности, и радостей жизненного комфорта, познать не успевшие, уже тогда смертельно боялись. И жили, зная: в любой момент равнодушная безжалостная рука государства выхватит любого из них. сомнет, сунет в мясорубку. Так было здесь всегда. И всегда люди говорили себе: Это просто год такой тяжелый, високосный - потому. В следующем все наладится. А следующим бывает сорок первый. Но надо как-то жить и становиться счастливыми. И помнить тех, кто не дожил, не сумел. И за них тоже жить и быть счастливыми. Это тоже долг. И он важнее, чем цветы к памятнику. Быть счастливым, несмотря ни на что
22 понравилось
