Цитаты из книги Избранное

Людей везде — теснота, а пожалеть — нет ни одного сукина сына!

...В школу мы ходили с месяц времени, из всего, что мне было преподано в ней, я помню только, что на вопрос:

— "Как твоя фамилия?" — нельзя было ответить просто:

— "Пешков", — а надобно сказать:

— "Моя фамилия — Пешков".

А также нельзя сказать учителю:

— "Ты, брат, не кричи, я тебя не боюсь..."

– Так вот в чём прелесть полётов в небо! Она – в паденье… Смешные птицы!
– Земли не зная, на ней тоскуя, они стремятся высоко в небо и ищут жизни в пустыне знойной.
– Там только пусто. Там много света, но нет там пищи и нет опоры живому телу.
– Зачем же гордость? Зачем укоры? Затем, чтоб ею прикрыть безумство своих желаний?!
– И скрыть за ними свою негодность для дела жизни? Смешные птицы!

На Руси любят затягивать грустные минуты; прощаясь, люди точно заупокойную литургию служат.

Превосходная должность — быть на земле человеком, сколько видишь чудесного, как мучительно сладко волнуется сердце в тихом восхищении пред красотою! Ну, да — порою бывает трудно, вся грудь нальётся жгучей ненавистью и тоска жадно сосёт кровь сердца, но это — не навсегда дано...

А то в самые еретики запишись, – тоже должность хлебная! При уме и ересью прожить можно!

- Живёт на земле вот такой арестант, жрёт, пьёт, шляется, а - к чему? Ну, скажи, зачем ты живёшь? Чавкая, кочегар отвечает: - Это мне неизвестно. Живу и живу. Один - лежит, другой - ходит, чиновник сиднем сидит, а есть - всякий должен.

Всё пройдёт, а чему быть - то останется.

— Гляди всем прямо в глаза; собака на тебя бросится, и ей тоже - отстанет...

Осенью на Кавказе — точно в богатом соборе, который построили великие мудрецы — они же всегда и великие грешники, — построили, чтобы скрыть от зорких глаз совести свое прошлое, необъятный храм из золота, бирюзы, изумрудов, развесили по горам лучшие ковры, шитые шелками у тюркмен, в Самарканде, в Шемахе, ограбили весь мир и все — снесли сюда, на глаза солнца, как бы желая сказать ему: — Твое — от Твоих — Тебе.

— Отчего он умер? — Спросите у него... Я думаю, от непривычки... — Что такое? — спросил следователь. — Я говорю — умер он, по моему мнению, от непривычки к той болезни, которой захворал...

Чем хочешь, – ученый может быть чем хочет.

Он любил работать, увлекался делом, унывал, когда печь пекла плохо или тесто медленно всходило, сердился и ругал хозяина, если он покупал сырую муку, и был по детски весел и доволен, если хлебы из печи выходили правильно круглые, высокие, «подъемистые», в меру румяные, с тонкой хрустящей коркой.

Бывало, он брал с лопаты в руки самый удачный каравай и, перекидывая его с ладони на ладонь, обжигаясь, весело смеялся, говоря мне:

– Эх, какого красавца мы с тобой сработали...

Душа голодного человека всегда питается лучше и здоровее души сытого.

— Вот я ему сейчас зубы вышибу, — предложил Мартьянов. — А за что? — осведомился парень. — Так... — А я возьму камень и по голове вас тресну, — почтительно объявил парень. Мартьянов избил бы его, если б не вступился Кувалда. — Оставь его... Это, брат, какая-то родня всем нам, пожалуй. Ты без достаточного основания хочешь ему зубы выбить; он, как и ты, без основания хочет жить с нами. Ну, и черт с ним... мы все живем без достаточного к тому основания...