Цитаты из книги Черный обелиск

То, чего не можешь получить, всегда кажется лучше, чем то, что уже имеешь. В этом и есть романтика и идиотизм человеческой жизни.

<...> сердце - барабан, неторопливый и негромкий, и все-таки этот барабан наделает много шума и принесет немало горя, может быть, из-за него не расслышу сладостного безыменного зова жизни, который слышат только те, кто не противопоставляет ей пышно самоутверждающегося "я", те, кто не требует объяснений, словно они обладают властью заимодавцев, а не промелькнувшие странники, не оставившие и следа.

Когда люди лежат рядом - все равно о чем говорить. Говоришь то, что приходит в голову.

«Вы не поверите, какой глупой вам покажется ваша теперешняя жизнь, когда вам будет семьдесят.»

Женщину сразу же узнаешь по походке!

Терпимость, – повторяю я. – Бережное отношение к другому. Понимание другого. Пусть каждый живет по-своему. Но терпимость в нашем возлюбленном отечестве звучит, как слово на незнакомом языке.

Ты создание вольное и летящее, но ступающее уверенно там, где другие тонут и парящее там, где другие топают чугунными сапожищами, ты, запутавшаяся в паутине и изранившаяся себя о границы, которых другие даже не замечают, — зачем люди пристают к тебе? Зачем они так жадно стремятся вернуть тебя обратно в наш мир, почему не оставляют тебе твое мотыльковое бытие по ту сторону всякой причины и следствия, времени и смерти? Что это, ревность? Или полное непонимание?

- Почему ты молчишь? - А какое значение имею слова? - Огромное. Они - все.

— Нет, да! — настаиваю я. — Не так я говорил! Пустые слова, гордыня, болтовня…

— Не губи же всего, Рудольф! Почему всякий раз, когда ты хочешь чем-нибудь владеть, ты губишь это, как только получил?

— Да, — соглашаюсь я. — Почему?

— Это огонь без дыма и пепла. Не губи его. Прощай, Рудольф.

Что это? — думаю я. — Прямо как в театре, но подмостков никаких тут не может быть. Прощание? Но ведь сколько раз мы так прощались, каждый вечер! Я крепко держу Изабеллу.

— Мы не расстанемся, — говорю я.

- Кохання - справа почуття, а не моралі, - повчає він. А почуття не знає зради. Воно росте, зникає або міняється - де ж тут зрада? Почуття - не угода.

- Ти питаєш, як дитина. - А як діти питають? - Так, як ти. Все питають і питають, аж поки не доводять до того, що дорослі не знають, як відповісти, і бентежаться або починають сердитись, - Чого ж вони сердяться? - Бо зненацька помічають, що в них є щось страшенно фальшиве, і не хочуть, щоб їм нагадували про це.

Людина живе на сімдесять п’ять відсотків своєю фантазією і лиш на двадцять п’ять відсотків - фактами; в цьому її сила і в цьому слабкість, і через те цей пекельний танець цифр все ще несе одним виграші, а інших призводить до втрат.

... и тот, кто ничего не хочет удерджать, владеет всем.

В нашем возлюбленном отечестве людей очень легко объявляют изменниками. Только такие вот волькенштейны никогда ими не бывают. Они - закон. Они сами определяют, кто изменник.

– Отражение – это картина в зеркале. Можно отражаться во многих предметах, если у них гладкая поверхность. И в воде. Но это не значит, что мы в ней.

– Значит, рубленое мясо. Но отчего рубленое мясо – немецкое кушанье? – Оттого, что мы воинственный народ и даже в мирные времена разрубаем друг другу лица на дуэлях.

– Кельнер! – зову я вторично. – Ты варвар! – заявляет Георг Кроль. – Ты оскорбляешь человека, называя его профессию. Ради чего же он делал в 1918 году революцию?

Топить печку в апреле, пожалуй, уже незачем; это одно из коммерческих изобретений моего работодателя Георга Кроля. Ему кажется, что когда люди скорбят и им еще приходится выкладывать деньги, то легче это сделать в теплой комнате, чем в холодной.