Полуостров, полуроман, полуидиот, полу-полу
...Может, и в этот раз не так было, что нашелся ихний мало́й, а просто у них кто-нибудь — Яков Маркович, например, того пацанчика безутешный папаня — выходил поглядеть на все четыре стороны с пакгаузного крыльца: не идет ли? или, может, выбегал по нужде; сейчас вот и воротился как раз с отмороженной сракой с очка! Ничего посидел, минут так сто двадцать, небось! сколько же в нём, в забобонце, говна было заперто! Русский — в жопе узкий. Армяшка — в жопе деревяшка. Чухна — в жопе блесна. ...Сыщик — в жопе прыщик. ... Моряк — с печки бряк. ...Два еврея, третий жид, по верёвочке бежит. Верёвка лопнула, жида прихлопнула...
Позволю себе вольность и нагло воспользуюсь привилегией первой (а, может, и последней, если, конечно, Ника Третьяк не перехватит эту неторопливую эстафету) рецензии (скорее отзыва) на этой платформе. Олег Юрьев в общем малоизвестный русскому читателю писатель. Особенно как прозаик. Вся трилогия романов (кроме непрочитанной мной "Винеты", о ней судить не могу) плотно начинена сложным синтаксисом и приведёт в восторг тех, кто любит закрученный язык и нестандартное изложение.
"Полуостров Жидятин" произведение очень... не любит вас как читателя. По крайней мере, так кажется при первом прочтении. Текст мудрёный, очень мудрёный. Повествование обрывистое, темы размышлений рассказчика прыгают с одной на другую (поток сознания, проще говоря). Мало того, художественный язык Юрьева это некий амфидиплоид прозы Соколова и Платонова. От Платонова он взял инопланетянский язык, от Соколова дуально-возрастную образность (Виктор Мясников в рецензии на "Полуостров Жидятин" пишет так: "Как всякий литературный подросток, мальчик обладает не по возрасту зорким взглядом опытного художника, замечает всякую мелочь вокруг, обыгрывает каждое интересное словцо, цитирует взрослых и из множества мелких, но точных деталей созидает свою вселенную. Но, будучи литературным ребенком, он не в меру наивен, а то и глуповат..."). В центре этого романа (скорее двух зеркальных романов) также, как и в "Школе для дураков", — два больных мальчика, только в разных физических оболочках.
Оба текста — это рассказы двенадцатилетних подростков, лежащих на пороге своего тринадцатилетия под семью одеялами. В болезненном полубреде они с невозможной точностью (всякого литературного подростка...) описывают жизнь полуострова. Оба мальчика одновременно находятся в пакгаузе — один на нижнем этаже, второй — на чердаке. Один (верхний, из Ленинграда) рассказывает о тоскливой жизни на острове, другой (жидовствующий еврей, сын хозяев) мифически вспоминает старый мир. В целом всё, сюжета нет, есть только 250 страниц плотного текста, которые читаются дольше и много сложнее всякого детективного кирпича.
В первой части поток сознания мальчика, находящегося в активном пубертате. По языку описания кажется, что ему не двенадцать лет, а все тридцать шесть, сорок восемь, или даже больше (Гольдштейн в приложениях к книге дал Юрьеву навскидку 50-60 лет, когда на деле в момент написания романа ему было 30-40). Мальчик хочет стать писателем, ему всё надо запоминать и записывать. Часто в середину очень вдумчивого и скрупулёзно красочного пассажа врывается что-то типа "сосок похож на кончик маленькой копчёной сосиски" или "да кому интересна твоя пипетка несчастная!" или "каждому мужику дано за жизнь подрочить 10000 раз". Это сбивает с толку, но причудливо разбавляет текст. Юмора тут полным-полно, он неочевидный и душный, но читать все равно смешно (надо разбираться). В романе присутствует персеверация таких тем, как бесконечно звучащая по радио песня "Миллион алых роз" в исполнении Пугачевой, как в клубе Балтфлота крутят из раза в раз "В джазе только девушки" а в зале только мальчики. И также периодически поднимается вопрос о пропащем малом, (мало́й не моллой), которого никак найти с неделю уже не могут. А так, это типа советская энциклопедия, но очень тусклая, с выцветшими картинками и скорее обратная ностальгической. Текст не про бездонную тоску человека, скучающего по режиму, а пыльное презрение.
Во второй части еще более непродиристый текст, написанный невероятно талантливо, трижды архаично, очень точно передающий определённый диалект, но абсолютно нечитаемый. В силу своего возраста и банальной нехватки знаний не могу сказать, что я вообще что-то запомнил. Мне не повезло начать с неё, эту часть я преодолевал с великим раздражением и через не могу. В целом вторая часть зеркалит первую, но написана совершенно другим языком и рассказывает немного о другом. Тождесловному протагонисту мальчика из первой части сделали обрезание в канун своего 13-летия, и теперь он лежит в кровати мучается. По наказу бабушки в течение романа он вспоминает
«как всё было, как всё есть? Где ты? Кто ты? Где у тебя что? – вверх, низ, право, лево. Где Рим, где Ерусалим. Что было, как было…»
и готовится стать настоящим мужчиной, правителем Иерусалима. Герой из второй части, в отличие от протагониста из первой, озабочен не своим пенисом, но изучением Библии и своим предназначением. Его также преследуют темы песни "Миллион алых роз" и фильма "В джазе только девушки". А тот потерянный малой становится тревогой еврея, жители острова думают, что это они, евреи его украли, укрыли, укоротили, убили и так далее.
Проза Юрьева, несмотря на неподатливость языка, неканонический стиль повествования, непривязанность к жанровым буйкам, однозначно достойна большего внимания. Мне не хочется, чтобы Юрьев в будущем остался «современником» кого-то. Я верю, что в будущем он будет такой же знаковой фигурой в истории литературы, как корифеи Платонов, Лимонов, Соколов, Рубинштейн, Ерофеев… и другие.
7 понравилось
