Цитаты из книги Доктор Живаго

Я думаю, коллективизация была ложной, неудавшейся мерою, и в ошибке нельзя было признаться. Чтобы скрыть неудачу, надо было всеми средствами устрашения отучить людей судить и думать и принудить их видеть несуществующее и доказывать обратное очевидности.

Величие и вековечность минуты потрясли его и не давали опомниться.

Он сошёл бы с ума, если бы не житейские мелочи, труды, и заботы. Жена, ребёнок, необходимость добывать деньги были его спасением, - насущное, смиренное, бытовой обиход, служба, хожденье по больным.

Незнакомец был удивительно непоследователен. Он то вдавался в признания, на которые никто не толкал его, то, и ухом не ведя, оставлял без ответа самые невинные вопросы.

Девочке льстило, что годящийся ей в отцы красивый, седеющий мужчина, которому аплодируют в собраниях и о котором пишут в газетах, тратит деньги и время на неё, зовёт божеством, возит в театры и на концерты и, что называется, "умственно развивает" её.

Опомниться! Быть верным себе, не изменять своим привычкам. А то всё полетит прахом.

Как это случилось? Как могло это случиться? Теперь поздно. Надо было думать раньше.

"За что же мне такая участь, - думала Лара, - что я всё вижу и так о всём болею?"

Отчаяние охватывало её. Всё валилось у неё из рук.

- Когда ты вырастешь, за кого ты выйдешь замуж? - О, это ещё далеко. Вероятно, ни за кого. Я пока не думала. - Не воображай, пожалуйста, что мне это очень интересно. - Тогда зачем ты спрашиваешь? - Ты дура.

— Я плохая. Ты не знаешь меня, я когда-нибудь расскажу тебе. Мне трудно говорить, ты видишь, я захлёбываюсь от слёз, но брось, забудь меня, я тебя не стою.

— Если я умру, не расставайтесь. Вы созданы друг для друга. Поженитесь. Вот я и сговорила вас, — прибавила она и заплакала.

По двору, воркуя, похаживали голуби. Они шумной стайкой подпархивали над землей, не выше Лариного окна, когда по каменному сточному желобу двора табуном пробегали крысы.

Она была девочкой, ребенком, а настороженную мысль, тревогу века уже можно было прочесть на её лице, в её глазах. Все темы времени, все его слезы и обиды, все его побуждения, вся его накопленная месть и гордость были написаны на её лице и в её осанке, в смеси её девической стыдливости и её смелой стройности.

Жизнь всегда баловала меня людьми верными, преданными.

Он любил Тоню до обожания. Мир её души, её спокойствие были ему дороже всего на свете. Он стоял горой за её честь, больше чем её родной отец и чем она сама. В защиту её уязвленной гордости он своими руками растерзал бы обидчика. И вот этим обидчиком был он сам.