Курортная зона

Ты вернешь мои книги, слова ненаписанных песен. Я верну тебе память и боль, что срастается с ней. Мы не встретимся, милый, хоть мир до нелепого тесен. Ибо встретиться нам — значит, сделать весну холодней. Мы не встретимся, милый. Ты ангел, ты бродишь по раю — Под босыми ногами шуршит золотая трава… И конечно, ты прав. Я сама себе путь выбираю. Точно так же как к песням своим подбираю слова. И хотя ты теперь так возвышен и девственно грозен, И твой лик — как икона, и нет тебя части со мной… Ты любил целовать меня в губы на жгучем морозе И потом провожать до калитки на тверди земной. Что ж, разлук серебро, разделяй же и властвуй над нами! В одиночестве как то вольнее и глубже дышать. …Я верну тебе то, что зовется счастливыми снами. Возврати же мне то, что зовет беспокойством душа. Только знай: все отдав и забыв, ты проснешься однажды, Оттого что уже нестерпима немая тоска. И ты будешь метаться, снедаемый странною жаждой, В каждой книге забытой пытаясь меня отыскать. И, себя проклиная, что не было нужного слова, Что разрушен твои дом и слезами окончен хорал, Ты откроешь в раю свои излюбленный том Гумилева И припомнишь, как мне его, с ритма сбиваясь, читал.

Закрываешь глаза, и является тот, Тот, кто даже по сне тебе больше не нужен. Он не стал тебе другом, любовником, мужем. Он лишь музыка из ненаписанных нот. Он приходит к тебе, как всегда, налегке: В запыленном плаще и при сломанной шпаге. А лицо его снова белее бумаги. И бумажные розы зажаты в руке. Он садится, но так, чтобы зеркало не Отражало его беспокойного взгляда. Ты твердишь: “Уходи!” Заклинаешь: “Не надо!” — Отвернувшись к безмолвной и сонной стене. Ты ведь знаешь, что с ним по-другому нельзя: Только гнать. Или он завладеет тобою, Чтобы ты упивалась любовью и болью, Глядя в эти надменно-чужие глаза. А когда он уйдет, как всегда не сказав На упреки твои ни единого слова, Ты не сможешь стерпеть, ты расплачешься снова. И за окнами будут печаль и гроза.