Цитаты из книги Опавшие листья

Не выходите, девушки, замуж ни за писателей, ни за ученых. И писательство, и ученость – эгоизм. И вы не получите «друга», хотя бы он и звал себя другом. Выходите за обыкновенного человека, чиновника, конторщика, купца, лучше бы всего за ремесленника. Нет ничего святее ремесла. И такой будет вам другом.

Почти не встречается еврея, который не обладал бы каким-нибудь талантом; но не ищите среди них гения. Ведь Спиноза, которым они все хвалятся, был подражателем Декарта. А гений неподражаем и не подражает.

На "том свете" мы будем немыми. И восторг переполнит наши души. Восторг всегда нем.

Будем целовать друг друга, пока текут дни. Слишком быстротечны они - будем целовать друг друга. И не будем укорять: даже когда прав укор - не будем укорять."

Книга должна отвертываться от всякого, кто при виде на цену ее сморщивается. "Проходи мимо, - должна сказать ему она и, кивнув в сторону "газетчика на углу", прибавить: - Бери их". Книга вообще должна быть горда, самостоятельна и независима. Для этого она прежде всего д. быть дорога.

Много есть прекрасного в России, 17-ое октября, конституция, как спит Иван Павлыч. Но лучше всего в чистый понедельник забирать соленья у Зайцева (угол Садовой и Невск.). Рыжики, грузди, какие-то вроде яблочков, брусника - разложена на тарелках (для пробы). И испанские громадные луковицы. И образцы капусты. И нити белых грибов на косяке двери. И над дверью большой образ Спаса, с горящею лампадой. Полное православие.

Счастливую и великую родину любить не велика вещь. Мы должны её любить именно когда она слаба, мала, унижена, наконец, глупа, наконец даже порочна. Именно, именно когда наша «мать» пьяна, лжёт и вся запуталась в грехе, —мы и не должны отходить от неё... Но и это ещё не последнее: когда она наконец умрёт и, обглоданная евреями, будет являть одни кости — тот будет «русский», кто будет плакать около этого остова, никому не нужного и всеми плюнутого. Так да будет...

Толстой был гениален, но не умён. А при всякой гениальности ум всё-таки «не мешает».

Всегда в мире был наблюдателем, а не участником.

Любить – значит «не могу без тебя быть»; «мне тяжело без тебя»; «везде скучно, где не ты». Это внешнее описание, но самое точное. Любовь вовсе не огонь (часто определяют), любовь – воздух. Без нее – нет дыхания, а при ней «дышится легко». Вот и все.

Вывороченные шпалы. Шашки. Песок. Камень. Рытвины.

• Что это? – ремонт мостовой?
• Нет, это «Сочинения Розанова». И по железным рельсам несется уверенно трамвай.

Почти нашел разгадку: любить можно то, или – того, о ком сердце болит.

Правительство есть просто орган народа и общества; и член общества, писатель, смотрит на него, как на слугу своего, т. е. слугу таких, как он, обывателей, граждан.

Вся русская «оппозиция» есть оппозиция лакейской комнаты, т. е. какого-то заднего двора – по тону: с глубоким сознанием, что это – задний двор, с глубокой болью – что сами «позади»; с глубоким сознанием и признанием, что критикуемые лица суть барин и баре. Вот это-то и мешает слиться с оппозицией, т. е. принять тоже лакейский тон.

Есть люди, которые рождаются «ладно» и которые рождаются «не ладно». Я рожден «не ладно»: и от этого такая странная, колючая биография, но довольно любопытная.

Вовсе не университеты вырастили настоящего русского человека, а добрые безграмотные няни.

Без телесной приятности нет и духовной дружбы. Тело есть начало духа. Корень духа. А дух есть запах тела.

М. б., я всю жизнь прожил «без Руси» («идейные скитания»), но хочу умереть с Русью и быть погребенным с русскими. Кроме русских, единственно и исключительно русских, мне вообще никто не нужен, не мил и не интересен.

Грубость и насилие приносит 2% «успеха», а ласковость и услуга 20% «успеха». Евреи раньше всех других, еще до Р. X., поняли это. И с тех пор всегда «в успехе», а противники их всегда в «неуспехе». Вот и вся история, простая и сложная.