Цитаты из книги Черный Ворон

— Извини, мне казалось, что нас связывали совсем другие чувства… — сказал Павел ей в спину облегченно и чуть грустно. Она стремительно развернулась. Щеки ее разрумянились, в волнении она была особенно хороша. — Наши чувства — это наше личное дело, пока мы не выплескиваем их друг на друга, — отчеканила она. — А я слишком уважаю тебя, чтобы полоскать тебя в моих комплексах, обидах, смутных переживаниях, тайных мечтах и прочем мусоре. И с твоей стороны хотелось бы рассчитывать на взаимность. Вообще я считаю, что эта самая русская душевность, которой мы так кичимся перед всем миром — это просто душевная распущенность и эгоизм. Сладострастно исповедуемся, топим друг друга в соплях, и тут же вцепляемся в глотку, особенно если другой оказался счастливее, умнее, талантливей…

За пару недель до ограбления комиссионки произошло совсем уже странное преступление — ночью, прямо от одного из райотделов милиции, была угнана милицейская «Волга». Преступник сумел не только завести мотор, но и отключить секретную магнитную заглушку, перекрывающую доступ бензина из бака. «Волгу» искали долго, но она как сквозь землю провалилась. Смысл этого дерзкого преступления станет ясен лишь позже, когда по-настоящему пригреет весеннее солнышко, на деревьях прорежутся почки, а гражданин Иванидзе, скромный работник ресторанного общепита — настолько скромный, что не имеет даже гаража для своей новенькой тачки, — выйдет во двор и с предвкушением откинет брезент, под которым всю зиму стояла любимая игрушечка. Откинет и, остолбенев, обнаружит на ее месте «Волгу» милицейскую. А его собственная, еще не объявленная в розыск машина где-то там, на бескрайних просторах СССР, уже несколько месяцев возит нового счастливого обладателя.

Этого невысокого лысеющего брюнета лет тридцати с лицом оперного Мефистофеля и манерами офицера царской армии звали Эрик Вильгельмович Остен-Ферстен. Представлялся он так: — Барон Остен-Ферстен. — Легкий и быстрый кивок. — Эротический техник. Последнее имело два смысла. Во-первых, Барон работал в какой-то конторе возле Смольного, обслуживая множительный аппарат «Эра». Во-вторых, при всей своей плюгавости и своеобразном гардеробе — Барон одевался как одноименный персонаж известной драмы Горького «На дне» — он пользовался успехом у самых сногсшибательных женщин бальзаковского возраста, меняя их приблизительно раз в месяц. Должно быть, и впрямь эротический техник. Впрочем, об этой стороне своей жизни он среди друзей не распространялся, никогда не знакомил клювистов со своими дамами — и наоборот. Появление Барона в пивной или «академичке» неизменно вызывало оживление — он никогда не забывал принести с собой пару-тройку свеженьких анекдотов и четыреста граммов гидролизного спирта в «банке темного стекла». Выпив бутылочку-другую пивка, Барон говорил: — Господа, предлагаю забелить! И плескал по чуть-чуть спирта в протянутые стаканы с пивом или кофе.

— Павел, — сказала она, положив ему на рукав руку с длинными фиолетовыми ногтями. — В вашем коттедже есть некий дионисийский шарм. Вот тот этюдик на стене — чей он? — Не знаю, — откровенно признался Павел. — Я сказала бы, что от него исходят флюиды Юлия Клевера. В произведениях искусства, как и в людях, моя сенсорика обманывает меня крайне редко. — Вот как? — Да, уверяю вас… Например, ваши гости… Несомненно, милые молодые люди и барышни, но из совершенно несовместимых социальных слоев. Я сказала бы, что здесь явно витает аура диссонанса и, я бы даже сказала, мезальянса, если вы меня понимаете… «Сама ты аура диссонанса, — подумал Павел. — Господи, какую чучелу притащил Ванькин приятель!»