Лето никогда

Убей отца, изнасилуй мать (с) Джим Моррисон

Смотрели "Груз 200" Алексея Балабанова? А, читали "Лето никогда" Алексея Смирнова? Ощущения что-то у меня слегка напоминающие одно другое. Поскольку судьба не распорядилась специально для меня извергнуть из недр Бесконечности бумажную книжку, которая бы, благоухая запахами истончённой целлюлозы, печатного станка и прилежно засохших чернил, возникла сама собой на моём читальном столике, распихав картонными локтями своей обложки: карандаши, блокноты, банки с кофе и какао, пачки чёрного и зелёного чая, позавчерашние пивные бутылки и одинокий фигурный сосуд с 12-ти летним шотландским виски.... по всему по этому - мне пришлось довольствоваться электронной версией творчества автора. И вот, едва закончив внимательное чтенье "лета" я ретиво устремился в пространство нулей и единиц, называемое Internet (или, как скажут вам японцы: インターネット), с одной-единственной целью: накатать всеобъемлющую рецензию невиданной доселе глубины и ёмкости. Однако прежде этого я осмотрительно почитал отзывы своих собратьев по сообществу, откуда не преминул почерпнуть, что в бумажную книжку входит так же "Сибирский послушник". Поэтому, прежде чем писать рецензию на "лето", я решил сначала забороть и "послушника" для полноты картины. И вот теперь, так сказать, во всеоружии... И тут оказалось, что в общем-то особо и написать нечего, точнее, есть чего, но не хочу спойлеров, а они тогда неизбежны... Попробую без них, буквально несколько слов. Весьма понравился язык автора, особенно в "Сибирском послушнике". Очень идейно, т.е. - каждая книга из разряда "о чём", вряд ли найдётся прочитавший, кто задаст риторический вопрос "об чём это было?". Но: жёстко. После прочтения могу предположить некоторое увеличение депрессивности и уменьшение энтузиазма (нарыл, что Смирнов - врач, может, профессиональное?). Но читать было интересно. Даже так скажу, Смирнов начинает, как Стругацкие, а заканчивает, как Сорокин; говорят, "хоррор", но мне это слово ни о чём не говорит! Мне больше понравился "послушник", хотя жаль, что интригу автор раскрыл столь рано; да и концовка, конечно, предсказуема, банальна и невесела... Впрочем, всё равно хорошо, хотя и не отлично; чтиво не особенно лёгкое, хотя и к тяжёлым разрядам сложно отнести. В общем, мой вам совет, возьмите в отпуск на Богамы или в деревню Гадюкино что-нибудь повеселее.

Говорят, в российской литературе отсутствует жанр хоррора. Ещё говорят, что единственный представитель - это Алексей Смирнов. Почитала я его, и вот что скажу – хоррора у нас таки нет. Зато есть Смирнов, что тоже, в общем, неплохо.

Книги этого автора неизвестны широкому кругу читателей. И немудрено: нет в нём ни пелевенской глубины, ни липресковсого мистицизма. Зато у него много общего с Сорокиным. Помните рассказ «Настя»? Начинается всё чинно и благородно, текст почти классический, и тут – бац! – толи секс, толи испражнения, толи что-то совсем невообразимо кошмарное.

Примерно тоже самое проделывает Смирнов и в первой повести «Сибирский послушник». Почти весь мир уничтожен страшным и изощрённым «врагом»: пожары, взрывы на атомных станциях, метеоритный дождь, электричество исчезает. «Что бы вы почувствовали, ворвись к вам в дом полсотни стрекоз величиной со сковородку? Начни они откладывать в вас яйца?»

А в глухой сибирской тайге действует закрытый военный лицей для немногих мальчиков, оставшихся в живых. Житьё-бытьё этого учреждения почти полностью списано с Михалковского «Сибирского цирюльника»: сюртуки, балы, дуэли на шпагах, строгие православные преподаватели. Видимо, такая аналогия не случайна – даже названия схожи, но тем интереснее увидеть, как автор с эпатажным постмодерным шиком вывернет всё наизнанку.

Ведь однажды один из мальчиков решит бежать. Его поймают и вернут назад, но он успеет передать своим товарищам записку: «Господа, вас обманывают. Всё враньё. Никакого врага нет. Они вас…»

Интрига держится недолго. Может, поэтому нет и хоррора. Что же «они их», автор раскрывает сам где-то посредине книги. Дальше главному герою остаётся лишь придумать, что же с этим делать.

Действие второй повести «Лето никогда» происходит в скаутском лагере. Опять отношения детей между собой, знакомая каждому «пионерская» романтика со страшилками на ночь, обмазыванием зубной пастой и Зарницами.

Но и здесь есть заковырка – детишки с упоением ожидают Родительского Дня. Тогда должно будет произойти нечто невероятное, что изменит всю их жизнь. А именно – мненма: передача знаний от отца к сыну. На этот раз удар обухом по голове читателя происходит действительно неожиданно и шокирующе.

Есть в произведении и типичный постмодерный текст в тексте. Пока мальчишки бегают купаться и играют с мячом, их вожатый читает книгу «Пониженная Дифференцированность как Основа и Цель Современного Развития», где есть, например, такие строки: «Процесс дифференциации Абсолюта и постепенного оформления его эманаций аналогичен дыхательному циклу. Выдыхая, Абсолют создаёт миры. Проходят квадриллионы лет, и он вдыхает, обогащаясь собственным творением». Как это всё связано с мненмой читатель узнает в самом конце. И то, если будет читать внимательно и напряжёт своё воображение.

В аннотации к книге написано «холодящий кровь триллер». И в этом основная проблема: раскрывая книгу, мы ждём кровищу и ужасы, и не находим их. Потому как после «Пилы» нам уже ничего не страшно, а после «Голубого сала» - ничего не противно.

Так что вместо «ледяной крови» ми имеем интересные оригинальные сюжеты, выписанные красивым языком. Если для вас этого мало – ищите других авторов. Но я уверена, что эта книга найдёт своего читателя.

Это как если бы я читала первую книгу Гарри Поттера и в момент распределения по факультетам шляпа начала бы давать первокурсникам задания в духе фильма "Пила". Жесть.

Не уверена, что решусь на вторую повесть этого автора. Чувствую, нарвусь на босоногое детство Рамси Сноу в описание Чака Паланика. Хотя своя прелесть в книге есть.

Выступили поздно; зажигались нужные звезды.

До слуха мальчика донесся треск; он обернулся и увидел, как сотрясается куст постаревшей сирени. В цветах и листьях виднелись дамы, спешившие к поезду и задержавшиеся ради букетов. Они обезумели в этой сирени. Нелепо ворочаясь в своих городских нарядах, они молча, с каким-то просвещенным остервенением ломали ветви. В кустах трещало, со стороны мерещился разбушевавшийся зверь. Одна была одета в сиреневое же; казалось, что яростный протей меняет личину, вживаясь в грозди и тонкие стволы, и вот уже куст взволновался самостоятельным буйством; сирень, зараженная звездным гельминтом, сама себя увечила и калечила.