Цитаты из книги Представление

Наконец Владимир Ильич шагнул к микрофону. Несколько секунд он молчал. Затем его лицо озарилось светом исторического предвидения. — Кто это?! — воскликнул Гурин. — Кто это?! Из темноты глядели на вождя худые, бледные физиономии. — Кто это? Чьи это счастливые юные лица? Чьи это веселые блестящие глаза? Неужели это молодежь семидесятых?.. <...> — Неужели это те, ради кого мы возводили баррикады? Неужели это славные внуки революции?.. Сначала неуверенно засмеялись в первом ряду. Через секунду хохотали все.<...> Владимир Ильич пытался говорить: — Завидую вам, посланцы будущего! Это для вас зажигали мы первые огоньки новостроек! Это ради вас… Дослушайте же, псы! Осталось с гулькин хер!.. Зал ответил Гурину страшным неутихающим воем: — Замри, картавый, перед беспредельщиной!.. — Эй, кто там ближе, пощекотите этого Мопассана!.. — Линяй отсюда, дядя, подгорели кренделя!.. <...> Гурин, надсаживаясь, выкрикнул: — Кончайте базарить! И мстительным тоном добавил: — Так пусть же светят вам, дети грядущего, наши кремлевские звезды!.. — Поехали! — скомандовал Хуриев. Взмахнув ружейным шомполом, он начал дирижировать. Зал чуть притих. Гурин неожиданно красивым, чистым и звонким тенором вывел: …Вставай, проклятьем заклейменный… И дальше, в наступившей тишине: …Весь мир голодных и рабов… Он вдруг странно преобразился. Сейчас это был деревенский мужик, таинственный и хитрый, как его недавние предки. Лицо его казалось отрешенным и грубым. Глаза были полузакрыты. Внезапно его поддержали. Сначала один неуверенный голос, потом второй и третий. И вот я уже слышу нестройный распадающийся хор: …Кипит наш разум возмущенный, На смертный бой идти готов… Множество лиц слилось в одно дрожащее пятно. Артисты на сцене замерли. Лебедева сжимала руками виски. Хуриев размахивал шомполом. На губах вождя революции застыла странная мечтательная улыбка… …Весь мир насилья мы разрушим До основанья, а затем… Вдруг у меня болезненно сжалось горло. Впервые я был частью моей особенной, небывалой страны. Я целиком состоял из жестокости, голода, памяти, злобы… От слез я на минуту потерял зрение. Не думаю, чтобы кто-то это заметил…

Я ненавижу кладбищенские церемонии. Не потому, что кто-то умер, ведь близких хоронить мне не доводилось. А к посторонним я равнодушен. И все-таки я ненавижу похороны. На фоне чьей-то смерти любое движение кажется безнравственным. Я ненавижу похороны за ощущение красивой убедительной скорби. За слезы чужих, посторонних людей. За подавляемое чувство радости: "Умер не ты, а другой". За тайное беспокойство относительно предстоящей выпивки. За неумеренные комплименты в адрес покойного. (Мне всегда хотелось крикнуть: "Ему наплевать. Будьте снисходительны к живым. То есть ко мне, например".)

- Серж, объясни мне, почему евреев ненавидят? Допустим, они Христа распяли. Это, конечно, зря. Но ведь столько лет прошло... И потом, смотри. Евреи, евреи... Вагин - русский, Толстиков - русский. А они бы Христа не то, что распяли. Они бы его живым съели... Вот бы куда антисемитизм направить. На Толстикова с Вагиным. Я против таких как они страшный антисемитизм испытываю. А ты?

• Естественно.
• Вот бы на Толстикова антисемитизмом пойти! И вообще... На всех партийных...
• Да, - говорю, - это было бы неплохо... Только не кричи.