Цитаты из книги Степной волк

«Бессмертные»

    К нам на небо из земной юдоли
       Жаркий дух вздымается всегда —
       Спесь и сытость, голод и нужда,
       Реки крови, океаны боли,
       Судороги страсти, похоть, битвы,
       Лихоимцы, палачи, молитвы.
       Жадностью гонимый и тоской,
       Душной гнилью сброд разит людской,
       Дышит вожделеньем, злобой, страхом,
       Жрет себя и сам блюет потом,
       Пестует, искусства и с размахом
       Украшает свой горящий дом.
       Мир безумный мечется, томится,
       Жаждет войн, распутничает, врет,
       Заново для каждого родится,
       Заново для каждого умрет.

       Ну, а мы в эфире обитаем,
       Мы во льду астральной вышины
       Юности и старости не знаем,
       Возраста и пола лишены.
       Мы на ваши страхи, дрязги, толки,
       На земное ваше копошенье
       Как на звезд глядим коловращенье,
       Дни у нас неизмеримо долги.
       Только тихо головой качая
       Да светил дороги озирая,
       Стужею космической зимы
       В поднебесье дышим бесконечно.
       Холодом сплошным объяты мы,
       Холоден и звонок смех наш вечный.

На этой равнине мы увидели какого-то старого длиннобородого господина почтенного вида, который с печальным лицом возглавлял огромное шествие: за ним следовали несколько десятков тысяч мужчин, одетых в черное. Вид у него был огорченный и безнадежный, и Моцарт сказал: - Видите, это Брамс. Он стремится к освобождению, но время еще терпит. Я узнал, что черные тысячи - это всё исполнители тех голосов и нот, которые, с божественной точки зрения, были лишними в его партитурах. - Слишком густая оркестровка, растрачено слишком много материала, - покачал головой Моцарт.

В ту зиму мир был завоеван одним новым танцем – фокстротом под названием «Томление». Это «Томление» игралось не раз и не переставало пользоваться спросом, мы все проникались и опьянялись им, все напевали его мелодию, вторя оркестру. Я танцевал непрерывно, танцевал с каждой женщиной, которая оказывалась на моем пути, с совсем юными девушками, с цветущими молодыми женщинами, с по-летнему зрелыми, с печально отцветшими – восхищаясь всеми, смеясь, ликуя, сияя. И когда Пабло увидел, что я так сияю, я, которого он всегда считал беднягой, его глаза засветились счастьем, он ретиво поднялся со своего места в оркестре, затрубил энергичнее, влез на стул и, стоя на нем, блаженно и бешено качаясь вместе со своей трубой в такт «Томлению», продолжал дудеть во все щеки, а я и моя партнерша посылали ему воздушные поцелуи и громко подпевали. Ах, думал я, будь что будет, хоть раз да был счастлив, хоть раз да сиял и я, хоть раз да освободился от самого себя, был братом Пабло, ребенком.

Такая улыбка, такое детское сияние, думал я иногда, даны лишь очень молодым людям или народам, не позволяющим себе четко индивидуализировать и различать отдельных своих представителей. Но сегодня, в эту благословенную ночь, я, Степной волк Гарри, сам сиял этой улыбкой, сам купался в этом глубоком, ребяческом, сказочном счастье, сам дышал этим сладким дурманом сообщничества, музыки, ритма, вина и похоти, тем самым дурманом, похвалы которому из уст какого-нибудь побывавшего на балу студента я когда-то так часто слушал с насмешкой и с бедной надменностью. Я не был больше самим собой, моя личность растворилась в праздничном хмелю, как соль в воде. Я танцевал с той или иной женщиной, но не только она была той, кого я обнимал, чьи волосы касались меня, чей аромат я вбирал в себя, нет, все-все другие женщины тоже, что плыли в этом же танце, в этом же зале, под эту же музыку, все, чьи сияющие лица мелькали передо мной как большие фантастические цветки, – все принадлежали мне, всем принадлежал я, все мы были причастны друг к другу. И мужчины тоже входили сюда, я был и в них, они тоже не были мне чужими, их улыбки были моими улыбками, их домогательства исходили от меня, а мои – от них.

Мое мнение об этом веселом, умном, ребячливом и притом непостижимом человеке то и дело менялось, мы стали друзьями, нередко я угощался его снадобьями. Моя влюбленность в Марию его несомненно забавляла. Однажды он устроил "праздник" в своей комнате, мансарде какой-то пригородной гостиницы. Там было только один стул, Марии и мне пришлось сидеть на кровати. Он дал нам выпить – слитого из трех бутылочек, таинственного, чудесного ликеру. А потом, когда я пришел в очень хорошее настроение, он, с горящими глазами, предложил нам учинить втроем любовную оргию. Я ответил резким отказом, такое было для меня немыслимо, но покосился все-таки на Марию, чтобы узнать, как она к этому относится, и, хотя она сразу же присоединилась к моему ответу, я увидел, как загорелись ее глаза, и почувствовал ее сожаление о том, что это не состоится. Пабло был разочарован моим отказом, но не обижен. – Жалко, – сказал он. – Гарри слишком опасается за мораль. Ничего не поделаешь. А было бы славно, очень славно! Но у меня есть замена. Мы сделали по нескольку затяжек и неподвижно, сидя с открытыми глазами, пережили втроем предложенную им сцену, причем Мария дрожала от исступления. Когда я ощутил после этого легкое недомогание, Пабло уложил меня в кровать, дал мне несколько капель какого-то лекарства, и, закрыв на минуту-другую глаза, я почувствовал воздушно-беглое прикосновение чьих-то губ сперва к одному, потом к другому моему веку. Я принял это так, словно полагал, что меня поцеловала Мария. Но я-то знал, что поцеловал меня он.

Гэтак сама, мой дарагі, як радыё на працягу дзесяці хвілін кідае наўгад самую выдатную на свеце музыку ў самыя неверагодныя мясціны, у мяшчанскія гасцёўні і паддашкі, кідае яе сваім абанентам, якія балбочуць, жаруць, пазяхаюць, спяць, як яно крадзе ў музыкі яе пачуццёвае хараство, як яно псуе яе, карэжыць, слініць і ўсё ж не можа канчаткова забіць яе дух - гэтак сама і жыццё, так званая рэчаіснасць, растрасае без разбору выдатную чараду карцін свету, шпурляе следам за Гендэлем даклад пра тэхніку падчысткі балансу на сярэдніх прамысловых прадпрыемствах, ператварае чароўныя гукі аркестра ў неапетытную слізь, мусова запіхвае сваю тэхніку, сваё дзяляцтва, вэрхал сваіх патрэбаў, сваю марнасць паміж ідэяй і рэальнасцю, паміж аркестрам і вухам. Такое, мой міленькі, усё жыццё, і тут мы не можам даць ніякае рады, і калі мы не аслы, дык смяёмся з гэтай прыгоды.

— Вам відома хибна думка, що людина — якась стала єдність; ця думка завдає багато лиха. Відомо вам також, що людина складається з безлічі душ, із дуже багатьох "я". Коли уявна єдність особи розщеплюється на ці численні фігури, то таке розщеплення вважають божевіллям, наука вигадала йому навіть певну назву: шизофренія. Тут наука якоюсь мірою має слушність, бо, звичайно, ніяку множинність не можна опанувати, якщо не керувати нею, не групувати її, не надавати їй певного ладу. І навпаки, вона не має слушності в тому, що вірить, нібито можливий тільки єдиний, обов'язковий, дійсний на все життя лад серед багатьох другорядних "я". Ця помилка науки призводить до багатьох неприємних наслідків, вона має тільки ту користь, що спрощує працю державним учителям і вихователям, їм не треба стільки думати й експериментувати... Через цю помилку багатьох невиліковно хворих вважають нормальними, навіть корисними членами суспільства, і навпаки, на деяких геніїв дивляться як на божевільних.

БЕЗСМЕРТНІ Знову й знову з падолу земного Чути нам отруйний чад життя: Хіть і втіха, розпад і гниття, Млин катівень, ріки крові з нього, Голод вбогих, розкіш владарів. Руки вбивць, старців і лихварів, Хіттю підбатожена юрма, Пострах всіх, настрахана сама, Не до храму ― в дім розпусти ходить, Диха млосно в випарі густому, Плодить війни і мистецтва плодить, їсть себе й вибльовує потому. Бреше й блудить світ, немов востаннє Свій танок над прірвою веде, Наново для кожного постане, Наново для кожного впаде. Ми ж перебуваємо в ефірі, Серед крижаних небесних рік, Час для нас не має сили й міри, Невластиві нам ні стать, ні вік. Ваші муки, страх і сподівання, Борсання від вбивства до пісень, Споглядаєм ми як сонць кружляння, Кожен день для нас ― найдовший день. Бачим вас, хитаєм головою, Бачимо світил ясні сувої, Що пливуть потоком безшелесним, В синій лід космічної зими. Холодом огорнуті небесним, Ясно й холодно сміємся ми.