Пестрые сказки

В детстве самым страшным сказочным существом для меня был Игоша. Кто не настолько глубоко погружён в русский жутковатый фольклор, с Игошей не встречался и Старобинец не читал, того сама концепция подобного персонажа может и поразить (хотя, конечно, у Старобинец он почему-то больше был похож на змею). Оригинальный Игоша — младенец без ручек и ножек, который умер сразу после рождения, но продолжает являться в мир живых в виде своеобразного полупризрака-полудомового. Если его подкармливать и делать подарки, то он он помогает по дому. Если же Игошу игнорировать (что делать довольно несложно, ведь он невидим для взрослых), то он начинает всё ломать, терять, путать, а вина за его проступки ложится то на всех окружающих из посюстороннего мира, то просто на "дело-то житейское". Возможно, существо без ручек и без ножек, которое прыгает всем туловищем и цепляет вещи зубами, много напроказить и не может, но при желании да наличии свободного времени...

Впрочем, я всё это не о том. Недавно я прочитала, как "Игоша" Одоевского разбирается на уроках литературы в некоторых учебных программах. Вот честно — что-то в этом неверное и ограничивающее. Одоевский бежит впереди паровоза своего времени, и на пяти-шести страничках скупого текста умудряется развернуть едва ли не "Бойцовский клуб". В том смысле, что читателю так до конца и не будет ясно, существовал ли Игоша в воображении маленького одинокого мальчика, который тихонечко сходит с ума от отсутствия нормальной ребяческой жизни, пытается привлечь к себе внимание и все свои шалости сваливает на тёмную половинку себя — Игошу. Вариант вполне жизнеспособный, учитывая, что рассказами про Игошу его как раз пичкают нянечка с батюшкой. Но и тот вариант, что Игоша всё-таки провёл пару дней с главным героем страшной сказки вполне может быть, хоть он и полностью отметается учебниками литературы.

Я, честно, даже не знаю, какой вариант страшнее. Первый показывает, что безумие может таиться даже в маленьком шкете, потому что я категорически отказываюсь принимать версию, что психически здоровый ребёнок может сублимировать свою тёмную половинку в такое жуткое безного-безрукое существо. Это версия близка к той, что и Карлсона приписывает к существам внутри воображения ребёнка. Но Карлсон был шалун добродушный и не лишённый определённой последовательности в своих действиях, Игоша же явно агрессивен и нелогичен. Второй же путь явления Игоши к мальчику, как потустороннего монстра/призрака — вообще кошмар. Потому что тогда получается, что он может прицепиться к кому угодно безо всякой на той причины и бесконечно его подставлять и подставлять, а несчастная жертва будет страдать и огребать. Если большинство негативных сущностей появляются по какой-то причине — мстят за что-то, прикованы к месту, предмету, появляются в определённое время или просто потому что человек сделал что-то не то, то гнусный Игоша сваливается на бошку вот просто из ниоткуда. Из текста можно бы сделать вывод, что батя мальчика сам виноват — вроде как он его позвал к себе, пусть и в шутку. Но пристал-то Игоша не к нему, а к пацану. Да и мужики, у которых до этого был Игоша, а потом и следующий "носитель проклятия" вообще ни в чём не провинились, просто им не свезло. А это знание ужасное, особенно в детском возрасте. Я в детстве точно знала, что если я в полночь посмотрюсь в зеркало, то ко мне прицепится чёрт, но в этом буду виновата я сама, потому что имела наглость посмотреть в зеркало. Ну или кто-то плюнет мне на тень, а от этого у меня начнётся простуда — тоже сомнительное поверье, но тут уж тебе не повезло по вполне определённой причине. А Игоша — накося выкуси — просто появился и гадит тебе ни за что ни про что. Нечестно. И как-то обречённо неизбежно, а потому особенно страшно.

Я считаю, что для времён Одоевского эта "двойная трактовка" — очень крутая вещь. Да и само описание потустороннего младенца ошеломляет, если подключить воображение (вдумайтесь, он ведь умер сразу после рождения, а значит если представить его в деталях, то... АААА!) Не знаю, стоит ли давать такие сказочки пятиклассникам в программе по литературе. Конечно, сейчас сила воображения заметно приглушена, но не исключено, что может попасться особенно чуткий ребёнок, который будет после этого не спать и ждать, когда ему на голову без предупреждения свалится ужасное наказание, которого он не заслужил. Я бы про Игошу вообще хоррор сняла, будь у меня такая возможность. Не всё же мёртвых маленьких девочек с длинными волосами в белых ночнушках показывать.

Столкнувшись на страницах одного современного романа с игошей, мне захотелось прочитать еще что-нибудь об этом существе. И тут как раз в разговоре зашла речь о данном рассказе Одоевского, так что не стала откладывать его в долгий ящик.

Ну что могу сказать, несмотря на то что сам рассказ меня не напугал, все же образ игоши жуток. Маленькое существо, похожее на ребенку, но без ручек и ножек, тут еще добавился временами голос взрослого мужчины, что только усугубило дело... В общем, из всего славянского фольклора эта нечисть нравится мне больше всего, потому что реально, зараза, страшная)

В самом же рассказе взрослый человек делится воспоминаниями из детства, когда ему пришлось столкнуться с проказами игоши. А может то просто было богатое детское воображение, подпитанное страшной историей, услышанной от отца. Кто знает...

Никакие на самом деле это не сказки, а цикл фантастических повестей эпохи романтизма. Объединены они фигурой рассказчика, как пушкинские «Повести Белкина», написанные примерно в то же время. У Одоевского это Ириней Модестович Гомозейко – чудаковатый сочинитель и собиратель историй, «магистр философии и член разных ученых обществ», «маленький человечек», наивный, скромный (что подчеркнуто его «говорящим» отчеством), не уверенный в себе, но «обремененный многочисленным семейством мыслей». Я читала некоторые из этих текстов в составе разных сборников и антологий, но данное научное издание дает возможность увидеть целостную картину, позволяет понять, как устроен этот цикл, что связывает все эти повести.

Фантастическое у Одоевского здесь нацелено не на традиционное для романтиков обнаружение чудесного, ирреального в обычной действительности, а по большей части на обличение социальных и нравственных пороков. Например, в повести «Реторта» рассказчик становится свидетелем и невольным участником необычного события: шутник-чертёнок, забавляясь, помещает великосветский бал в химический сосуд и выпаривает из почтенной публики ее истинную сущность – а это «копоть да вода, вода да копоть». «Сказка о том, по какому случаю коллежскому советнику Ивану Богдановичу Отношенью не удалося в Светлое воскресенье поздравить своих начальников с праздником» изображает «игру адскую», в которой меняются местами карты и безнравственные чиновники, предающиеся азартной игре в Страстную субботу накануне Пасхи. За фантастическим сюжетом «Сказки о том, как опасно девушкам ходить толпою по Невскому проспекту» кроются размышления автора о некритичном восприятии иностранной культуры, о месте женщины в обществе, пагубности ее воспитания по «басурманскому» образцу. Некий иноземный шарлатан, владелец лавки, производит над зазевавшейся барышней, оставшейся на минутку без попечения старших, ряд манипуляций и превращает ее в куклу – хорошенькую, нежную, но совершенно пустую и бестолковую. Восторженный юноша-мечтатель влюбляется в нее себе на горе, но в ответ на его жажду родственной души, на призывы приобщиться к высокому искусству она, как автомат, лишь твердит заученные клишированные фразы, в которых нет ни грана подлинных чувств. Этой повести по смыслу симметрична «Та же сказка, только на изворот», где куклой предстает особь мужского пола – «деревянный гость» господин Кивакель, эгоистичный, самовлюбленный, капризный, падкий до пустых развлечений. Любовь, как известно, зла, и вот в этого «красавца» влюбляется героиня предыдущего сюжета, вернувшаяся к жизни стараниями индийского мудреца. Но все ее надежды сделать Кивакеля человеком тщетны – у него «деревянная душа», и единственное, что вызывает хоть какие-то эмоции, – это лошади и курение трубки.

Вообще у Одоевского явно просматривается интерес к сюжету превращения человека в куклу, в вещь, живого в неживое и обратно. Так, «Просто сказка» открывается превращением чернильницы, пера, вольтеровского кресла, вязаного колпака, туфли в живых существ, обладающих собственными характерами и стремлениями. Людей же делают подобными бездушным и бессмысленным куклам, по мнению автора, равнодушие, суета, скука, забвение таких высоких понятий, как правда, любовь, добро, честь, ум, искусство.

…И все мне кажется, что я перед ящиком с куклами; гляжу, как движутся передо мною человечки и лошадки; часто спрашиваю себя, не обман ли это оптической; играю с ними, или, лучше сказать, мною играют, как куклою; иногда, забывшись, схвачу соседа за деревянную руку и тут опомнюсь с ужасом…

Самая интересная, на мой взгляд, история – «Сказке о мертвом теле, неизвестно кому принадлежащем». От нее веет поистине гоголевской фантастикой и искрометным юмором. Стряпчий земского суда Севастьяныч составляет отчет по случаю обнаружения тела неизвестного покойника, когда является «хозяин» найденного мертвого тела, иностранец, и рассказывает о том, как выскочил из него накануне. С помощью этой нелепой ситуации автор вскрывает абсурд и российского судопроизводства, и всей русской провинциальной жизни XIX века. Фантастика у Одоевского балансирует, что называется, на грани: так до конца и не ясно, на самом ли деле Севастьяныч общался с «владельцем» «мертвого тела» или их диалог – результат воздействия на стряпчего «домашней желудочной настойки».

Я упомянула о самых понравившихся мне повестях цикла. Но здесь есть и менее привлекательные, весьма умозрительные сюжеты, в которых ощущаются отголоски серьезных философских увлечений Одоевского, входившего в молодости в «Общество любомудров». В художественном отношении эти произведения, увы, слабее.