Отзывы о книге Шуточка

Нет, уважаемый Антон Павлович! Разрешите с Вами не согласиться. У этого рассказа очень ясная и логичная концовка. Причём, конец показывает, на сколько по разному пережили описываемые события два действующих лица произведения. Один из них, рассказчик, искренне и честно обдумывает события нехорошей ночи. Другой, несостоявшийся самоубийца, всё пережитое уже выбросил из головы, он вновь легкомыслен и весел. А по поводу произошедшего заявляет – «А все-таки хвалю природу-матушку за ее обмен веществ. Если бы у нас оставалось мучительное воспоминание о зубной боли да о тех страхах, которые приходится каждому из нас переживать, будь всё это вечно, скверно жилось бы тогда на свете нашему брату человеку!» Поэтому перед читателем проявляется дилемма, что правильно? Отбросить , как ненужный хлам, пережитый ужас, переродиться и с усмешкой отвернуться от себя прошлого? Или помнить прошедшие страдания? Пусть даже они были чужими…

Развитие сюжета с самого начала очень напоминает фильм ужасов. Возможно, что так и задумывал Антон Павлович, создавая мрачную атмосферу ночного происшествия, пугающую и до жути тревожную… Рассказчик по просьбе владелицы соседнего дома глубокой ночью вынужден идти к ней, чтобы осмотреть то ли застрелившегося, то ли повесившегося жильца. (Вам страшно? Мне нет…) Представляете себе обстановку?! Три часа ночи, мрачное, тёмное, чужое, незнакомое помещение.

«Сейчас я пишу не святочный рассказ и далек от намерения пугать читателя, но картина, которую я увидел из сеней, была фантастична и могла быть нарисована одною только смертью. Прямо передо мной была дверь, ведущая в маленький залик. Полинялые, аспидного цвета обои скупо освещались тремя рядом стоявшими восковыми пятикопеечными свечками. Посреди залика на двух столах стоял гроб. Восковые свечки горели для того, чтобы освещать маленькое смугло-желтое лицо с полуоткрытым ртом и острым носом».

Какие мысли одолевают нашего героя? Неужели самоубийца уже в гробу? И тут (строго по законам жанра) он слышит стон в соседней комнатке. Дальше ему становится понятнее, но ситуация ещё больше осложняется (хотя, кажется, куда уже хуже?!). В помещении на полу, залитом кровью, сидел человек. Рядом с правой рукой в луже крови лежал револьвер. Осмотрев раненого, рассказчик определил, что рана его ничтожна – «Пуля прошла между 5 и 6 ребром левой стороны, разорвав кожу и клетчатку – только». Оказав помощь, он собрался в аптеку, но несостоявшийся самоубийца в испуге попросил его остаться. Тут он узнаёт в пострадавшем некоего Васильева, участника любительских спектаклей. Почему-то это выводит раненого из себя. Васильев в раздражении начинает философствовать о причинах своего поступка. Стремление выговориться ведёт к потоку словоизвержения – «…Один только бог понимает состояние души человека, отнимающего у себя жизнь, люди же не знают».

Попытка самоубийцы объясниться перед незнакомым человеком вызывает у рассказчика подозрение, что перед ним рисуются. Действительно, незначительная рана и поток рассуждений о природе суицида показывают фальшивость переживаемых пострадавшим чувств, показушность и неискреннее стремление к демонстративности своих поступков. Общеизвестно, что твёрдо уверенный в своих намерениях человек не промажет, собираясь убить себя. Видимо, всё это убеждает рассказчика в легкомысленности действий самоубийцы.

В гробу в соседней комнате лежела скончавшаяся молодая жена Васильева Зина, актриса - инженю труппы Лухачева. На утро предстояли похороны. Когда рассказчик вернулся из аптеки, «Васильев лежал у себя на диване в обмороке. Повязка была грубо сорвана, а из растревоженной раны текла кровь». Пришлось ухаживать за ним до самого утра. Несмотря на уговоры, Васильев пошёл вслед за гробом на кладбище – «без шапки, молча, едва волоча ноги и изредка конвульсивно хватаясь за раненый бок. Лицо выражало полнейшую апатию».

И всё-таки конец у рассказа, безусловно, есть. Он в описании поведения Васильева спустя год после трагической ночи. Для него всё осталось позади – «он сидит у меня в гостиной и, играя на пианино, показывает дамам, как провинциальные барышни поют чувствительные романсы. Дамы хохочут, и он сам хохочет. Ему весело». Рассказчик показывает ему написанный текст о той страшной ночи – «Чёрт возьми, какие ужасы, - бормочет он, улыбаясь». А на вопрос автора, чем закончить этот рассказ, Васильев предлагает – «Загни-ка, брат, юмористический конец!» И заявляет то, что я привёл в самом начале отзыва про природу – матушку и обмен веществ.

Цельного и серьёзного человека не спасёт никакая природа. Если он решит застрелиться от непереносимого горя, то сделает это, а не чиркнет себя по касательной, демонстрируя всем, как он страдает. Впрочем, это совсем о других людях. И совсем другие рассказы.

Фразы – 1.«Боль нестерпимая, - прошептал он, - а нет сил выстрелить в себя еще раз. Непонятная нерешимость!»

• «Жаль мне почему-то его прошлых страданий, - жаль всего того, что я и сам перечувствовал ради этого человека в ту нехорошую ночь. Точно я потерял что-то...»

  Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 423

У каждого в жизни были подобные дебюты, когда делаешь что-то в первый раз. А сколько всего бывает впервые?!! Перечислять замучаешься – от детского сада до первой пандемии. Сколько экзаменов жизнь преподносит?! Каждый может столько в своей биографии дебютов вспомнить… Уверен, что и у Чехова немало подобных первых выступлений и экзаменов было, поэтому и чувства молодого человека он описывает настолько точно и подробно.

У адвоката Пятеркина первое дело в суде по защите обвиняемого. Он этот день на всю жизнь запомнит. Почему? Потому, что его впервые надул обвиняемый. Во-вторых, любое дебютное выступление в суде бывает не очень удачным, как первый блин комом, сколь усердно к нему не готовься. В-третьих, и прокурор и гражданский истец оказались опытными матёрыми юристами, которые чувствовали себя в суде, как рыба в воде. «В их речах слышались ирония и снисходительный тон. Говорили они и точно извинения просили, что защитник такой дурачок и барашек. Пятеркин в конце концов не вынес. Во время перерыва он подбежал к гражданскому истцу и, дрожа всем телом, наговорил ему кучу дерзостей. Потом, когда заседание кончилось, он нагнал на лестнице товарища прокурора и этому поднес пилюлю».

Конечно, от такого дебюта у Пятеркина было ужасное настроение, когда он на телеге с возницей возвращался в город. К тому же, погода «была отвратительная. Она, казалось, негодовала, ненавидела и страдала заодно с Пятеркиным. В воздухе, непроглядном, как сажа, дул и посвистывал на все лады холодный влажный ветер. Шел дождь. Под колесами всхлипывал снег, мешавшийся с вязкою грязью. Буеракам, колдобинам и размытым мостикам не было конца». Пришлось остановиться на ночлег у старика Луки, где оказались тоже заночевавшие прокурор, фон Пах, и адвокат-истец, Семечкин. Удивительно для Пятеркина, но они обрадовались молодому коллеге. Сам же он вёл себя крайне негативно - "Свиньи... - подумал Пятеркин, косясь на своих врагов. - Оскорбили человека, втоптали его в грязь и беседуют теперь, как ни в чем не бывало". Для него невдомёк, что старшие товарищи на судебных заседаниях «ни одну собаку съели», для них соперничество там не распространяется на внесудебную обычную жизнь.

Когда Семечкин и фон Пах предлагают заваренный чай молодому коллеге, он выливает этот чай из чашки и начинает пить пустую воду с сахаром, которого нет у старших – «Ей-богу, это мило! - зашептал фон Пах. - У нас нет сахару, у него нет чая... Ха-ха... Весело! Какой же, однако, он еще мальчик! Верзила, а настолько еще сохранился, что умеет дуться, как институтка...»

И всё-таки, когда уже перед тем, как ложиться спать, старшие товарищи обсуждают между собой, почему Пятеркин на них обиделся, тот не выдерживает - «вскочил, открыл рот, чтобы сказать что-то, но мучения истекшего дня были уж слишком сильны: вместо слов из груди вырвался истерический плач». Стресс, пережитый молодым человеком, дал выход его чувствам и обидам – «Это низко... гадко! Целый день... целый день!» Только теперь коллеги поняли, что у него это было первое дело, и стали утешать его - «Да ничего гадкого, не было! Всё было так, как нужно. И говорили вы хорошо, и слушали вас хорошо. Мнительность, батенька! Помню, вышел я в первый раз на защиту. Штанишки рыжие, фрачишко музыкант одолжил. Сижу я, и кажется мне, что над моими штанишками публика смеется. И подсудимый-то, выходит, меня надул, и прокурор глумится, и сам-то я глуп. Чай, порешили уже адвокатуру к чёрту? Со всеми это бывает! Не вы первый, не вы последний. Недешево, батенька, первый дебют стоит!» И ухаживали за ним, как за ребёнком, всю ночь.

Фраза – «Вы, вероятно, защищали сегодня в первый раз? Да? Ну, так это понятно! Плачьте, милый... Я в свое время вешаться хотел, а плакать лучше, чем вешаться. Вы плачьте, оно легче будет». Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 373

Рассказ «Ведьма» написан в том редком стиле, когда автор не говорит читателю прямо, а позволяет самому решить свидетелем чего он был. В свое время данное произведение вызвало довольно неоднозначные отзывы критиков: одни были в восторге от него, а другие ругали за излишнюю чувственность. События происходят в небольшой сторожке, где живет дьячок и его молодая жена. За окном бушует непогода, а муж начинает попенять жене, что это она насылает вьюгу. Сам он человек не привлекательный и в целом не особо умный, ну, а жена у него - красавица. Вот Савелий и обвиняет благоверную, что она вечно насылает то снег, то дождь чтобы заманивать в ним в сторожку молодых путников. Раиса пытается оправдаться, но мужа не переубедить. И как на зло из-за сильного снегопада к ним просятся на отдых двое человек из почтовой кареты. То, как Раиса ведет себя с молодым почтальоном – не развеивает подозрения Савелия. Да и читатели начинают сомневаться, а не прав ли был герой. Женщина просто переполнена желанием и чувственностью, она словно завораживает и заманивает молодого человека. У писателя прекрасно получилось описать этот дурман и наваждение. В целом, не понятно действительно ли Раиса обладает сверхъестественной силой и являются ли обвинения в ее адрес справедливыми. Или же перед читателем просто несчастная женщина, которая тоскует рядом с нелюбимым мужем и мечтает быть любимой. Как раз своей неоднозначностью рассказ мне и понравился: данный прием у писателей встречаю, к сожалению, не часто.

В чем секрет рассказов Чехова? Читаешь несколько страниц текста, следишь за сюжетом и, вдруг, понимаешь, что за простыми действиями персонажей скрыт глубинный смысл. Точнее смыслов содержится гораздо больше, чем можно вместить в столь короткое тело рассказа. Причём, открывается неимоверная сложность содержащихся значений и идей не сразу. Порой кажется, всё понятно, но проходит время и, мысленно возвращаясь к содержанию произведения, начинаешь размышлять, примерять сущность прочитанного, может быть, даже догонять отдельные чеховские резоны. Удивляешься, как сразу не подумал о других сторонах замысла писателя. Главное, не останавливаться на одном прочтении. В следующий раз заметишь гораздо больше деталей, тогда раскроешь ещё больше вложенного автором подтекста. В конце концов, просто насладишься не замеченными мелочами, которые далеко не так мелки, как кажутся с начала.

Сложность восприятия чеховского текста в том, что он чрезвычайно насыщен, доведён почти до совершенства. Оценить его сразу с наскоку, по моему, очень трудно, а, скорее всего, и невозможно. Это сравнимо с разглядыванием картины художника. Взглянул разок, осмотрел содержание и пошёл дальше. Но художник вложил в произведение огромное количество времени и таланта. Чтобы получить удовольствие от живописи, необходимо приложить усилия и внимание, тогда картина раскроет перед тобой свои тайны. У Чехова с рассказами очень похожая ситуация. Несмотря на малый объём, автор сумел неимоверно насытить их смыслами, значениями и обстоятельствами. Думаю, что каждый будет находить свои сущности и объяснения, а, может быть, и мимо пройдёт, если, как герой рассказа «Панихида», Андрей Андреич, лавочник, «верхнезапрудский интеллигент и старожил», не рождён для объяснения сложных материй. Работал он лакеем у господ, пока на скопленные деньги не открыл в селе лавочку, в люди выбился. Только сознание человека не переделаешь…

В Индии, чтобы слон слушался хозяина и не мог своевольничать, его с младенческого возраста ограничивают в возможностях. Пока слонёнок совсем кроха, не дают перешагивать через двадцатисантиметровую доску. И он вырастает в полной уверенности, что не может её перешагнуть. Представьте себе, огромный слон, а перешагнуть через эту доску уже никогда не сможет. Так его воспитали.

Вот и Андрея Андреевича воспитали так, что актрисы – это блудницы. Ты ему хоть кол на голове теши, а переделать его уже невозможно. Когда он приходит в церковь, чтобы подать записку на помин души усопшей дочери своей Марии так и пишет - "За упокой рабы божией блудницы Марии". Отец Григорий крайне возмущён этим обстоятельством. С гневом и испугом батюшка пытается образумить лавочника – «Что же у тебя на плечах: голова или другой какой предмет? Подаешь записку к жертвеннику, а пишешь на ней слово, какое даже и на улице произносить непристойно! Что глаза пучишь? Нешто не знаешь, какой смысл имеет это слово?»

Андрей Андреич только недоумевает, краснеет и бормочет – «Но ведь господь, по благости своей, тово... это самое, простил блудницу... место ей уготовал, да и из жития преподобной Марии Египетской видать, в каких смыслах это самое слово, извините...» Как такому человеку можно втолковать?! Отец Григорий ему пытается объяснить - «Но ведь господь простил - понимаешь? - простил, а ты осуждаешь, поносишь, непристойным словом обзываешь, да еще кого! Усопшую дочь родную! Не только из священного, но даже из светского писания такого греха не вычитаешь!» Но для ошарашенного лавочника дочь являлась «актёркой», а, значит, блудницей…

Не может его переубедить отец Григорий. Как не пытается, но не способен изменить понятия того – «Актерка! Да кто бы она ни была, ты всё после ее смерти забыть должен, а не то что на записках писать!... Твоя дочь известная артистка была. Про ее кончину даже в газетах печатали... Филозоф!»

Андрей Андреич так ничего и поняв, просит священника отслужить панихиду по умершей, радостно принимая и нотацию, и наложенное наказание в десять поклонов. А, пока «дьячок поет плохо, неприятным, глухим басом», лавочник вспоминает свою Машутку.

И Чехов в несколько строк раскрывает удивительную судьбу этой девочки. «Воспитывалась она, как и вообще все дети фаворитов-лакеев, в белом теле, около барышень. Господа, от нечего делать, выучили ее читать, писать, танцевать, он же в ее воспитание не вмешивался». Когда же Андрей Андреич стал лавочником, уехала с господами в Москву, где и стала актрисой. За три года до смерти приезжала она к отцу. «Он едва узнал ее. Это была молодая, стройная женщина, с манерами барыни и одетая по-господски. Говорила она по-умному, словно по книге, курила табак, спала до полудня. Когда Андрей Андреич спросил ее, чем она занимается, она, смело глядя ему прямо в глаза, объявила: "Я актриса!" Такая откровенность показалась бывшему лакею верхом цинизма. Машутка начала было хвастать своими успехами и актерским житьем, но, видя, что отец только багровеет и разводит руками, умолкла». Представьте себе, преуспевающая актриса московского театра и провинциальный набожный лавочник, искренне считающий свою дочь блудницей. «И молча, не глядя друг на друга, они прожили недели две, до самого отъезда».

Так тому и быть, раз не нельзя изменить сознание Андрея Андреича, он и после смерти будет продолжать стыдиться своей дочери. И во время панихиды бормочет он - «Помяни, господи… усопшую рабу твою блудницу Марию и прости ей вольная и невольная...» «Непристойное слово опять срывается с его языка, но он не замечает этого: что прочно засело в сознании, того, знать, не только наставлениями отца Григория, но и гвоздем не выковыришь!»

Фраза – «Из кадила струится синеватый дымок и купается в широком косом луче, пересекающем мрачную, безжизненную пустоту церкви. И кажется, вместе с дымом носится в луче душа самой усопшей. Струйки дыма, похожие на кудри ребенка, кружатся, несутся вверх к окну и словно сторонятся уныния и скорби, которыми полна эта бедная душа».

Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 367

Профориентационный вышел рассказ у Чехова. Инженер Бахромкин нечаянно встретился на балу с барыней, в которую был влюблён лет 20-25 тому назад. «В свое время это была замечательная красавица, в которую так же легко было влюбиться, как наступить соседу на мозоль». Сейчас же «это была худосочная, болтливая старушенция с кислыми глазами и желтыми зубами...» Не жалеет ни время, не природа женскую красоту. Поражённый увиденным Бахромкин долго размышлял и машинально водил карандашом по бумаге. В результате сам удивился нарисованной женской головке, сильно напоминавшей прежнюю красавицу. Впервые за свои 52 года Бахромкин подумал, что из него мог бы получиться художник, а не инженер. Не подозревал он раньше о существовании в себе творческого таланта. Хотя тягу к прекрасному испытывал с молодости.

"Чем чёрт не шутит, - подумал Бахромкин, - может быть, я еще умею стихи и романы писать? В самом деле, что если бы я открыл в себе талант в молодости, когда еще не поздно было, и стал бы художником или поэтом? А?"

Воображение открыло ему совсем другую жизнь, которую бы он мог прожить. Вспомнился случай из далёкого прошлого, когда «его мать, нервная, эксцентричная женщина, идя однажды с ним, встретила на лестнице какого-то пьяного безобразного человека и поцеловала ему руку. "Мама, зачем ты это делаешь?" - удивился он. - "Это поэт!" - ответила она. И она, по его мнению, права...»

Забавно, что Бахромкин думает про творческую интеллигенцию - "Правы люди, что не дают им чинов и орденов… Они стоят вне всяких рангов и капитулов... Да и судить-то об их деятельности могут только избранные..." А у нас в обществе, как начали при социализме давать звания и ордена писателям, актёрам, художникам, так и при капитализме не могут остановиться – заслуженных и народных продолжают раздавать… Но Чехов об этом знать не мог.

Видимо, вследствие этого у Бахромкина сформировалось чрезвычайно возвышенное отношение к представителям творческих профессий. Позавидовал он их известности и славе, той необыкновенной жизни, что вели художники и поэты. Только тут он подумал, что не было бы у него того достатка и состояния, который в настоящий момент имеет. Ни лакеев, ни прислуги, всё делай сам. «Воду наливай себе сам, раздевайся сам... ходи босиком по холодному полу... В конце концов он, дрожа, засыпает, зная, что у него нет сигар, лошадей... что в среднем ящике стола у него нет Анны и Станислава, а в нижнем - чековой книжки...»

И тогда Бахромкин окончательно понял, что правильно он в молодости сделал, не открыв в себе таланта к творчеству. Действительно! У инженера всегда надёжная профессия в руках.

Фраза – «Как я широко ни шагай по службе, на какие ступени ни взбирайся, а имя мое не пойдет дальше муравейника... У них же совсем другое... Поэт или художник спит или пьянствует себе безмятежно, а в это время незаметно для него в городах и весях зубрят его стихи или рассматривают картинки...»

Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 360

Казалось бы, Чехов в который уже раз пишет на масленичную тему. О том, как надворный советник Семён Петрович Подтыкин сел за стол и ожидает того момента, когда начнут подавать блины. Конечно, любому известен этот томительный момент ожидания (особенно в детстве), когда мама священнодействует на кухне, готовя блины. А ты сидишь, если голодный, то глотаешь слюнки. Если же тебя позвали немного заранее, то наблюдаешь эту вечную картинку с разливанием жидкого теста на сковородку, с последующим переворачиванием полуготового блина…

Надо сказать, Семён Петрович подготовился к подаче блинов основательно – «Перед ним, как перед полководцем, осматривающим поле битвы, расстилалась целая картина... Посреди стола, вытянувшись во фронт, стояли стройные бутылки. Тут были три сорта водок, киевская наливка, шатолароз, рейнвейн и даже пузатый сосуд с произведением отцов бенедиктинцев. Вокруг напитков в художественном беспорядке теснились сельди с горчичным соусом, кильки, сметана, зернистая икра (3 руб. 40 коп. за фунт), свежая семга и проч.» Какой-то перебор.. Нет, не завидую… Но, обычно как-то скромнее всё это обставляется. Кстати, что за цены такие – 3.40р. за фунт?!! Это что 7.50р. за килограмм красной икры?!! В наше время надо умножать эту цену на 500…

Вернёмся к нашим бара… Извините, к Семёну Петровичу. В ожидании блинов всегда звучит эта сакраментальная фраза - «Ну, можно ли так долго? - поморщился он, обращаясь к жене. - Скорее, Катя!» Хотя обычно спрашиваешь – «Ну, скоро уже?»

И вот наш герой, «рискуя ожечь пальцы, схватил два верхних, самых горячих блина и аппетитно шлепнул их на свою тарелку. Блины были поджаристые, пористые, пухлые, как плечо купеческой дочки...» Дальше он сделал то, что лучше никогда не делать. «Почему?» - спросите вы. Просто поверьте, и никогда не делайте как он. Не надо – поливать блины горячим маслом, обмазывать их икрой, класть на них самый жирный кусок сёмги, кильку и сардинку и… Семён Петрович , «млея и задыхаясь, свернул оба блина в трубку, с чувством выпил рюмку водки, крякнул, раскрыл рот...Но тут его хватил апоплексический удар».

Моя рабочая версия, почему так произошло? Заключается в том, что не надо добиваться такого гастрономического совершенства, когда кто-то наблюдающий за этим сверху внезапно позавидует тебе и обрушит на твою голову кару небесную…

Фраза – «Глаза его подернулись маслом, лицо покривило сладострастьем...»

Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 341

Рассказ – буквально на пару страничек. И событий в нем – раз-два и обчелся, всего-то родители отправились в гости и «Гриша, Аня, Алеша, Соня и кухаркин сын Андрей» играют в лото, как большие. На деньги, ставка - копейка. Но сколько всего читается за этим нехитрым рассказом. Пятеро детей – пять характеров.

Вот Гриша – его прежде всего интересуют деньги. Пусть небольшие, но кто играет за просто так А для Ани дело не в деньгах, а в том, чтобы выиграть. Вопрос самолюбия превыше всего. А Соню радует сам процесс игры, ей важна «движуха», компания, процесс. А вот самый интересный экземпляр – Алеша. Ему не важны ни деньги, ни выигрыш, а вот если кто-то заскандалит, подерется, смошенничает – вот тут самое интересное, интрига! У Андрея философский взгляд на вещи – «сколько на этом свете разных цифр, и как это они не перепутаются!»

Каждый ребенок – срез определенного слоя общества в миниатюре И все эти типажи никуда не делись и сейчас в любой компании, в любом сообществе легко узнать «Гришу» или «Алешу».

Возвращаясь к рассказу. Совершенно трогательный момент – все эти копеечки имеют для ребятишек ценность только как часть игры и на время игры. Попытка умного старшего брата-гимназиста поучаствовать в игре с рублем не проходит – нужна именно копеечка. И в финале наигравшиеся дети засыпают вповалку на большой кровати

Возле них валяются копейки, потерявшие свою силу впредь до новой игры. Спокойной ночи!

Что же является по замыслу Чехова той отравой, что мешает людям оставаться идеалистами, романтиками, наслаждаться любовью? Ответ изложен в эпиграфе – «Люди гибнут за металл!»

Петр Петрович Лысов страстно влюблён в свою невесту Любочку. «Он поет жиденьким тенором, играет на гитаре, помадится и носит светлые брюки, а всё это составляет признаки, по которым идеалиста можно отличить от материалиста за десять верст». Женившись на Любочке, он получает в качестве приданого от тестя капитана Кадыкина исполнительный лист на взыскание четырёхсот рублей с доктора Клябова.

У меня регулярно возникают вопросы к Антону Павловичу в связи с постоянным упоминанием в его рассказах вопросов приданого и всего, что связано с чисто меркантильным интересом женихов к тому, что может предложить невеста с материальной стороны. Утвердилось у меня уже устойчивое убеждение, что в конце позапрошлого века в большинстве случаев вопросы приданого превалировали над романтической составляющей брака.

Вот и в этом рассказе подобный идеалист, как Лысов, поначалу наотрез отказывавшийся от приданного, но всё-таки взявший исполнительный лист, устремляется к доктору Клябову, чтобы получить причитающиеся четыреста рублей. Проблема в том, что он уже пообещал Любочке, что купит на эти деньги, если не рояль, то хотя бы обстановку для семейного гнезда. Клябов же ничего отдавать не желает.

Приходится нашему романтику превращаться в типичного сутягу – писать уведомительные и грозные письма к ответчику с требованием погасить долг, обращаться к судебному исполнителю… Ну да, что там, если кто-нибудь сталкивался с этой волокитой даже в наше время, знает, что трижды проклянёшь недобросовестного должника, а деньги взыскать очень сложно. Особенно, когда, как в данном случае, имущество Клябова оформлено на жену, а у самого доктора взыскивать не с чего.

Попытки Лысова договориться с должником о постепенном взыскании долга ни к чему не привели. Только доктор поведал, что тесть Кадыкин дал Клябову всего-то пятьдесят рублей, когда тот был студентом, а остальное – это набежавшие проценты.

Результат для Лысова неутешителен. Он потратил зря своё время, измотал себе нервы, а, в конце концов, впервые поругался с Любочкой. Стоило ей заплакать, забормотал, как бывалый мужлан - «Этого еще недоставало! Ну, пожалуйста, матушка, без этих штук! У меня чтоб этого не было! Меня, брат, этим не убедишь... не проймешь! Я этого не люблю! Можешь у папеньки реветь, а здесь тебе не место!» Вот так, любовная лодка разбилась о денежный вопрос. Или как выразился Антон Павлович – «завершился медовый месяц...»

Фраза – «…он так любил свою невесту, что если бы ему предложили выбирать между миллионом и Любочкой, то он, не думая, остановился бы на последней... Чёрту, конечно, такая идеальность не понравилась, и он не преминул вмешаться».

Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 364

«Ни желаний, ни грусти, ни радости - ничего не выражало ее красивое лицо с вздернутым носом и ямками на щеках. Так ничего не выражает красивый фонтан, когда он не бьет».

Ох, натолкнулась вчера на одну историю, в которой было немало рассуждений на тему Ведьма – не Ведьма… Пожалуй, не Ведьма! Иначе, так почти любую супружницу ведьмою величать надобно! :) С таким мужем, наверное, и не грех «выть на луну», звать метель, а с нею молодых да горячих)). Был однажды разговор с одним дядечкой, у кого первый брак «треснул» на почве неверности (обоюдной). Отрывок:

• Можно и жене хоть иногда комплимент, какой…
• Пусть радуется, что замуж взяли…

Без сомнения, Чехову хорошо известны муки человека, сидящего без работы, отчаянно ищущего себе место. Поэтому рассказ о Мише Набалдашникове, прочитавшем заманчивое предложение о вакансии на должность писца в канцелярии г.Податного инспектора, близок сердцу каждого страдавшего от неопределённости безработного. «Кто хоть раз в жизни сидел без места и томился от безделья, тот знает, как взбудораживают душу объявления вроде вышеписанного» - конечно же прав Антон Павлович!

К тому же, Миша сейчас в отчаянном положении, находясь на иждивении матери, а дядюшка Нил Кузьмич регулярно читал ему нотации, а также обещал выпороть племянника-дармоеда. Одно только мешало молодому человеку немедленно отправиться по объявлению, чтобы занять столь нужную вакансию. Требовалось предоставить вместе с прошением своё жизнеописание. А вот написать его у Миши никак не получалось – «Признаться, я уж раз пять садился за писанье, а ни черта у меня не выходит. Хочу писать по-умному, а выходит просто, словно тетке в Кременчуг пишешь...» Конечно, самокритично, но по сути верно. Судя по приведённым Чеховым отрывкам молодой человек не совсем дружит с головой, а, может быть , в то время ещё не было такого количества мотивационных книжек и пособий, обучающих писать очень действенные резюме и автобиографии, с помощью которых должны брать не только к какому-то инспектору, а минимум в нефте-газовую корпорацию, а максимум в Кремль.

«Писал он искренно, но бестолково, без всякого плана и хронологического порядка, повторяясь и путаясь. Вышло что-то размазанное, длинное и детски-наивное...» Не буду критиковать те глупости, которые написал о себе Миша – «Учился я посредственно, в I и III классе сидел по 2 года, но по чистописанию и поведению получал всегда пять». Любой здравомыслящий парень сообразит, что некоторые подробности своих успехов в учёбе лучше обходить стороной, не вдаваться в подробности, а писать просто – «с успехом закончил четыре класса». Ещё хуже он завершил свою писанину - "Теперь же я живу на средства моей матери, которая не имеет никаких средств к жизни, а потому всепокорнейше прошу Ваше высокоблагородие, дайте мне место, чтоб я мог жить и кормить мою болезненную мать, которая тоже просит Вас. И извините за беспокойство" (Подпись).

В принципе, главное, что он вообще что-то предпринял. Написал своё жизнеописание, подал его вместе с прошением, ждал две недели ответа, а потом пришёл осведомиться о результате. «Под лежачий камень вода не течёт». Конечно, Чехов очень жизненно описывает ситуацию с получением Мишей ответа на прошение – не просто отказ, а категорическое – «Тысячу раз говорил уж я всем, что у меня писец есть! Есть, есть и есть! Пора уже перестать ходить! Уж есть у меня писец! Так всем и передайте!» Кто получал отказы на попытку устроиться на работу, нисколько не удивится подобному спичу. Главное, не отчаиваться, а искать и подавать новые и новые прошения, чтобы своим упорством и решительностью найти столь необходимую работу!

Фраза – «Дальше отец спился и умер от пьянства, но это уж была семейная тайна, которую Мише не хотелось сообщать его высокоблагородию. Миша подумал немного, зачеркнул всё написанное и, после некоторого размышления, написал снова то же самое...»

Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 382